Ещё до первых показов Венецианский фестиваль угодил в неудобную статистику: в основной конкурс попал всего один фильм, снятый женщиной. Председательница жюри Мэгги Джилленхол вышла к прессе одна, на усечённую пресс-конференцию, и попыталась отчитаться за чужие решения — вышло неловко и не слишком остроумно. Отсюда и подозрения: две награды «Неизвестной женщине», «Золотой лев» и кубок Вольпи за лучшую женскую роль, выглядят как жест исключительно политический и идеологический. 🎬 А теперь попробуем развенчать подозрения в конъюнктуре и понять, почему картина заслуживает и статуэток, и широкого проката.
Один фильм, снятый женщиной: как Мостра отбивалась от неудобных вопросов
После репутационной ловушки, в которую угодил Берлинский кинофестиваль из-за заявлений президента жюри Вима Вендерса, Канны и Венеция насторожились. К атакам журналистов и к неудобным вопросам об искусстве и политике там готовились заранее. Но руководство Мостры и директор Альберто Барбера медийных уколов всё равно не избежали: после оглашения программы обнаружилось, что среди основных конкурсантов — одна женщина-режиссёр. Отчитаться за чужие решения попыталась председательница жюри Мэгги Джилленхол. Она вышла к прессе одна. Неловко? Да. Остроумно? Не очень.
Так что же, награда — просто красивая компенсация за неудобную арифметику? Ох, если бы. Две статуэтки, вручённые одному фильму, слишком удобно ложатся в разговор о квотах, чтобы этим разговором не воспользоваться. Но кино, к счастью, живёт не в пресс-релизах и не в протоколах жюри.
Копенгаген, 1945-й: красные флаги, трамвай и чужое платье
1945 год. По всему Копенгагену развеваются красные датские флаги — оккупация наконец закончена. 🇩🇰 Няня Мари идёт по улице со своей подопечной и уворачивается от ликующих патриотов. Быть может, всё дело в том, что в личное освобождение женщина не может поверить, хотя «долго и счастливо» уже совсем близко.
Мари — гувернантка в доме вдовца и владельца фабрики перчаток Кристиана (Карстен Бьорнлунн). Совсем скоро она сама начнёт давать указания прислуге: брак вот-вот станет законным. А пока она совмещает дневную работу по дому с ночами в хозяйской спальне. Осталось подогнать по фигуре свадебное платье почившей супруги 👗 — и наступит новая жизнь. Свободная? Как бы не так.
Прошлое дёргает Мари за подол пальто прямо в трамвае 🚋: она встречает старого знакомого, который грозится раскрыть её постыдный секрет. И вот уже весь город, только что ликовавший, превращается в свидетеля, а сама Мари — в мишень. Флаги на улицах, гул толпы, чужая радость — а ей нечем ответить. Или есть чем? Только молчанием.
«Полевые матрасы»: охота на пособников и женская вина
После капитуляции нацистской Германии на оккупированных во время войны территориях началась охота на пособников Вермахта. Отдельной категорией преследования стал «горизонтальный коллаборационизм»: публичное унижение и даже тюремное заключение настигало женщин, состоявших в интимной связи с солдатами Третьего рейха. В Дании их называли feltmadrasser — «полевые матрасы». 😶
Мари то и дело видит, как датчанкам сбривают волосы, срывают одежду и рисуют свастики на голых телах — и всё это с одобрения зрителей гражданской казни. Кольцо подозрений вокруг коллаборационистов непрерывно сужается. Одного из рабочих на фабрике жениха подозревают в подельничестве. При том что сам господин предприятие не остановил и продолжал производить и продавать перчатки во время оккупации.
Вот она, серая зона. Ни правых, ни виноватых — только люди, которым придётся научиться жить дальше. Кто здесь палач, а кто жертва, если вчерашние соседи сегодня выходят на площадь с ножницами?
Камера, которая делит телесное и человеческое
Майя Эль-Туки, режиссёрка «Королевы сердец» и «Короны», воссоздаёт в кадре обстановку мира после войны. Политику художественного невмешательства она не то чтобы выбирает, но безоговорочных оценок избегает — как осуждений, так и оправданий. Она передаёт абсолютное чувство тревоги своей героини, от которого становится душно и тесно, будто оккупация её тела не закончена.
Не подходящее по размеру платье. Узкие коридоры. Флаги, которые не дают пройти по улицам. Мари выглядит маленьким объектом в большой системе, где с трудом находит себе место. Остаётся приспосабливаться, поддерживать свою объектность и прятаться за слоями функций.
«Женское тело как поле боя» — формула, обозначенная Майей Эль-Туки в наградной речи, лучше всего описывает и режиссёрский метод, и посыл картины. В одной из первых сцен фильма, когда Мари приходит к новому врачу-гинекологу за обезболивающей микстурой, задаётся киноязык: камера выбирает делить физиологическое и человеческое. Будто тело существует само по себе, в отрыве от разума, имени и положения.
«Неизвестная женщина» постепенно воспроизводит процесс дегуманизации абсолютно на разных уровнях — социальном, интимном и экзистенциальном. Мари и сама пытается размыть и уничтожить свою личность и сохранить лишь роли, пригодные для выживания в заданных условиях: любовница, воспитательница, соседка. А потом пытается оградить и дочку своего мужа от того, чтобы и её тело стало общественным, — пусть пока речь идёт всего лишь о детском любопытстве к физиологии.
Серые зоны Венеции и датские родственники по цеху
Практически все фильмы конкурса Венецианского кинофестиваля так или иначе касались серых зон, моральных дилемм, груза чувства вины и последствий страшных поступков, с которыми придётся учиться жить дальше. 🎭 Смурной мужчина в исполнении Джона Малковича в «Дикой лошади» Мартина МакДоны раздумывал о том, может ли агент ЦРУ попасть в рай. Ведущий Крис Хэнсен в исполнении Роберта Паттинсона ставил рейтинги выше профессиональной этики в «Прайм-тайме». А в «Возвращаясь в Буэнос-Айрес» мужчина, прошедший через пытки хунты в 1970-х, должен дать показания на суде и сознаться в собственных грехах.
Все перечисленные картины соприкасаются с реальностью и обращаются к страшным эпизодам истории, которые в учебниках стремятся поделить на правых и виноватых, избегая нравственных ловушек. Майя Эль-Туки создаёт байопик женщины, которую никто не знал по имени и которую можно было не заметить в толпе прохожих.
Фильм действительно бьёт по уязвимым местам. Заглядывает за спину героизму. И пытается исследовать, что значит быть узником обстоятельств с неугасающим инстинктом самосохранения. В чём-то «Неизвестная женщина» пересекается с другой датской картиной о последствиях войны — «Девушкой с иглой» Магнуса фон Хорна. В чём-то заходит на территорию киноромана «Звук падения» Маши Шилински, которая тоже оторвала телесность от духовности, но скорее стремилась взмыть ввысь. Эль-Туки, напротив, заземляется. 💔 И среди безликих забитых фигур находит персоналии — без права голоса, без социального лифта и без безболезненного выхода из капкана эпохи глобальных исторических событий.
Вот почему статуэтки не выглядят подачкой. 🏆 Матильда Арсель играет не жертву и не грешницу — она играет женщину, которая научилась исчезать, чтобы выжить. И это исчезновение, показанное крупным планом, страшнее любой гражданской казни.
