В российский прокат выходит «Восставший» Пола Гринграсса — историческая драма, точная в деталях и вольная в интерпретации. Сюжет вырос из событий крестьянского восстания Уота Тайлера, которое потрясло средневековую Англию в 1381 году. Режиссёр «Кровавого воскресенья» снова пробует поместить зрителя в самый центр недовольной толпы. 🙃 И заодно намекает, что пандемия COVID-19 тут вовсе не случайная декорация.
Англия, которую выкосило
Английские крестьяне в начале 1380-х переживают период, который язык не повернётся назвать удачным. Черная смерть выкосила огромную часть населения. Война с Францией никак не закончится. Казна пустеет, а зажиточные купцы и духовенство пополнять её отказываются. Что остаётся? Правильно — реформировать налоговую систему. Оставшихся в живых работников полей облагают дополнительными сборами, причём в трёхкратном размере.
Безымянный Пахарь в исполнении Эндрю Гарфилда потерял во время эпидемии жену и детей. Он пытается вырастить урожай на земле, которая так же мертва, как и его надежды на лучшую жизнь. 🤔 Ну а когда представители короны приезжают за очередным налогом и в очередной раз переходят черту, Пахарь берётся за серп. Всего через несколько дней, вдохновлённые действиями парня без роду и имени, на борьбу с произволом поднимаются жители всех окрестных деревень юга Англии.
Налоговый инспектор, вышибающий дверь
Пол Гринграсс заинтересовался восстанием 1381 года ещё во время пандемии COVID-19. События тех лет режиссёр не без удовольствия срифмовал с хроникой средневекового бунта. Общество тоже отходило от эпидемии. Стоимость жизни росла. Где-то далеко шумела война. А группа чрезвычайно богатых людей вкрадчиво разъясняла остальным необходимость затянуть пояса.
Даже если зритель не заметит параллелей, Гринграсс любезно расставил в сценарии теги: «олигархи», deplorables (отсылка к фразе Хиллари Клинтон о сторонниках Дональда Трампа в кампании 2016 года) и no kings. 🎬 XIV век встречается с XXI с элегантностью налогового инспектора, вышибающего дверь.
Любопытная деталь: самая первая версия сценария называлась The Hood, а главную роль должен был исполнить Бенедикт Камбербэтч. Отсюда растут ноги у неожиданного маркетингового хода. За несколько недель до премьеры создатели объявили фильм «историей, ставшей предтечей легенд о Робин Гуде». Желание связать не самую понятную массовому зрителю драму с хорошо знакомым брендом сыграло с дельцами злую шутку: «разворот на каблуках» публика не оценила.
При этом сам персонаж Гарфилда родился вовсе не из баллад о Робине из Локсли. Образ этого героя возник ещё в XIII веке, задолго до восстания Уота Тайлера. Нет, Пахарь пришёл из поэмы современника бунтовщиков Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-пахаре».
Плакат хорошего качества
Гринграсс начинал творческий путь в документалистике и сознательно не стал делать главным героем предводителя восстания. Вместо этого он придумал человека без имени — олицетворение тысяч крестьян, не попавших в хроники. Красиво в теории. Куда хуже на уровне драматургии.
Пахарь потерял семью. Его унизила система. Поэтому он страдает и злится. Люди идут за ним, ведь он первым решился сказать «нет». Гарфилд способен заполнить паузы там, где сценарий безмолвствует, но персонаж всё равно остаётся скорее плакатом. Пусть и хорошего качества.
А вот ирония: реальные исторические фигуры вокруг главного героя заметно живее. Джейми Белл превращает Джона Болла в революционного проповедника, в голове которого уживаются Евангелие и классовая борьба. Космо Джарвис даёт Уоту Тайлеру тяжесть человека, понимающего практическую сторону восстания куда лучше окружающих. 😮 Особенно хорош Вуди Норман в роли 14-летнего Ричарда II — короля-зумера с выдающимся набором маний и фобий, который действительно уверовал, что его власть исходит непосредственно от Бога.
Камера, которая не умеет стоять
Отдельная тема — фирменная трясущаяся камера Гринграсса. Режиссёр всегда снимал историю так, будто оператор случайно оказался внутри неё и теперь пытается не получить по голове. В «Кровавом воскресенье» метод превращал реконструкцию трагедии в почти документальный репортаж. В «Потерянном рейсе» — запирал зрителя вместе с людьми внутри катастрофы. В фильмах о Борне — заставлял нестись за героем через вокзалы, крыши и переулки.
В «Восставшем» Пол Ульвик Роксет отправляется в XIV век и порой даже преуспевает. Крестьяне — прекрасная цель для живой камеры. Особенно если через несколько минут кому-нибудь собираются отрубить голову. Но оператор продолжает паниковать, даже когда остальные берут паузу. 🥴 К середине фильма возникает ощущение, что Гринграсс подозревает каждого персонажа в подготовке террористического акта.
Почерк, когда-то изменивший американский боевик, за двадцать лет превратился в настолько узнаваемую систему знаков, что иногда мешает именно тому эффекту непосредственности, ради которого был придуман.
Без королей — и что дальше?
Гринграсс не пытается делать из восстания благородную экскурсию по учебнику истории. Люди кричат друг на друга. Толпа не понимает до конца, чего хочет. Мирные требования за несколько дней сменяются жаждой крови. Режиссёр убедительно показывает революцию как физическое состояние. Но зачем-то допускает вольности в трактовке её финальной стадии.
В реальности восстание Уота Тайлера завершилось не столь кроваво и имело куда более серьёзные последствия — как для короны, так и для крестьянства. 🤷 Тем нелепее становится концовка фильма, провозглашающая популистский лозунг «без королей». Она будто жаждет, чтобы зрители увидели в XIV веке собственную новостную ленту: пандемию, богатеющих богачей, обедневших бедняков, дорогую войну и недоверие к институтам.
😏 Сходство действительно есть. Но история становится интереснее не тогда, когда прошлое оказывается полностью похожим на настоящее. А тогда, когда выясняется, насколько другим путём люди могли прийти к знакомой ярости.
В итоге получилось крайне противоречивое кино. Слишком живое, чтобы быть скучным учебником. И слишком схематичное, чтобы стать большой исторической драмой. Гринграсс умеет собрать пять тысяч человек перед камерой и заставить поверить, что через минуту те действительно снесут Лондон. Объяснить, кто эти пять тысяч, кроме «народа», — значительно труднее.
Возможно, в этом парадоксе и таится самая точная мысль картины. Пусть не совсем та, которую режиссёр пытался сформулировать: любая власть предпочитает видеть перед собой массу, и любое кино о революции рискует сделать то же самое. 🍿
