Пол Гринграсс привозит в Россию историческую драму о восстании Уота Тайлера. Точную в деталях, вольную в трактовках — и до дрожи похожую на сегодняшний день. Разбираемся, зачем режиссёр «Кровавого воскресенья» помещает зрителя в самый центр недовольной толпы и при чём тут COVID-19.
Пепел вместо урожая
Англия начала восьмидесятых годов XIV века — место, куда не хочется попадать даже на два часа экранного времени. Чёрная смерть уже прошлась по острову и выкосила огромную часть населения. Война с Францией всё никак не закончится. Казна пустеет, но пополнять её зажиточные купцы и духовенство почему-то не торопятся. И тогда энтузиазм государственных деятелей разворачивается в сторону реформы налоговой системы: оставшихся в живых работников полей облагают дополнительными сборами. Причём в трёхкратном размере.
В центре — Безымянный Пахарь в исполнении Эндрю Гарфилда. Жена и дети умерли во время эпидемии. 🌾 Земля, которую он пытается возделывать, мертва ровно настолько же, насколько мертвы его надежды на лучшую жизнь. Когда представители короны приезжают за очередным налогом и в очередной раз переходят черту, Пахарь берётся за серп. Проходит всего несколько дней — и юг Англии поднимается. Жители всех окрестных деревень, вдохновлённые человеком без роду и имени, встают против произвола.
Хроника, списанная с наших дней
Любопытно, что за сюжет Гринграсс взялся ещё во время пандемии COVID-19 — и, судя по всему, не без удовольствия срифмовал средневековую хронику с тем, что творилось вокруг. 🤔 Общество отходило от эпидемии. Стоимость жизни росла. Где-то далеко шумела война. 🎩 А группа чрезвычайно богатых людей вкрадчиво разъясняла остальным, что пояса придётся затянуть.
Если зритель не заметит параллелей сам, ему помогут. В сценарии любезно расставлены теги: «олигархи», deplorables — та самая фраза Хиллари Клинтон о сторонниках Дональда Трампа времён кампании 2016 года, — и no kings. XIV век встречается с XXI с элегантностью налогового инспектора, вышибающего дверь.
Отдельная история — маркетинг. Самая первая версия сценария носила название The Hood, а главную роль должен был исполнить Бенедикт Камбербэтч. Отсюда растут ноги у неожиданного хода: за несколько недель до премьеры создатели объявили картину историей, ставшей предтечей легенд о Робин Гуде. Привязать не самую понятную массовому зрителю драму к хорошо знакомому бренду не вышло — разворот на каблуках публика не оценила. Да и сам персонаж Гарфилда родился вовсе не из баллад о Робине из Локсли, чей образ возник ещё в XIII веке, задолго до восстания Уота Тайлера, а из поэмы современника бунтовщиков Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-пахаре».
Пахарь без имени и люди с именами
Гринграсс начинал творческий путь в документалистике — и сознательно не сделал главным героем предводителя восстания. Вместо этого придумал человека без имени, олицетворяющего тысячи крестьян, в хроники так и не попавших. 🎭 Красиво в теории. На уровне драматургии — куда хуже. Пахарь потерял семью, система его унизила, он страдает и злится. Люди идут за ним, потому что он первым решился сказать «нет». Гарфилд способен заполнить паузы там, где сценарий безмолвствует, но персонаж всё равно остаётся скорее плакатом. Пусть и хорошего качества.
Ирония в том, что реальные исторические фигуры вокруг получились заметно живее. Джейми Белл превращает Джона Болла в революционного проповедника, в голове которого мирно уживаются Евангелие и классовая борьба. Космо Джарвис даёт Уоту Тайлеру тяжесть человека, понимающего практическую сторону восстания значительно лучше окружающих. А Вуди Норман в роли четырнадцатилетнего Ричарда II — просто находка: король-зумер с выдающимся набором маний и фобий, действительно уверовавший в то, что его власть исходит непосредственно от Бога.
Трясущаяся камера против XIV века
Теперь о фирменном почерке. Гринграсс всегда снимал историю так, будто оператор случайно оказался внутри неё и теперь пытается не получить по голове. 🎥 В «Кровавом воскресенье» метод превращал реконструкцию трагедии почти в документальный репортаж. В «Потерянном рейсе» запирал зрителя вместе с людьми внутри катастрофы. В фильмах о Борне заставлял нестись за героем через вокзалы, крыши и переулки.
Здесь Пол Ульвик Роксет отправляется в XIV век — и порой даже преуспевает. Крестьяне вообще прекрасная цель для живой камеры, особенно если через несколько минут кому-нибудь собираются отрубить голову. Но оператор продолжает паниковать даже тогда, когда все остальные берут паузу. К середине фильма возникает ощущение, что режиссёр подозревает каждого персонажа в подготовке террористического акта. Почерк, когда-то изменивший американский боевик, за двадцать лет успел превратиться в настолько узнаваемую систему знаков, что иногда мешает именно тому эффекту непосредственности, ради которого и был придуман.
Никаких королей, а на выходе — парадокс
Хорошая новость: благородной экскурсии по учебнику истории никто не обещал. Люди кричат друг на друга. Толпа не понимает до конца, чего хочет. Мирные требования за несколько дней сменяются жаждой крови. ⚔️ Революцию Гринграсс показывает как физическое состояние — и в этом убедителен.
А вот финальную стадию он трактует вольно. В реальности восстание Уота Тайлера завершилось не столь кроваво и имело куда более серьёзные последствия — и для короны, и для крестьянства. Тем нелепее выглядит концовка, провозглашающая популистский лозунг «без королей», словно режиссёр очень хочет, чтобы мы увидели в XIV веке собственную новостную ленту: пандемию, богатеющих богачей, беднеющих бедняков, дорогую войну и недоверие к институтам. Сходство действительно есть. Но история становится интереснее не тогда, когда прошлое оказывается полностью похожим на настоящее, а когда выясняется, насколько другим путём люди могли прийти к знакомой ярости.
В результате получилось крайне противоречивое кино. Слишком живое, чтобы быть скучным учебником. И слишком схематичное, чтобы стать большой исторической драмой. 😮 Гринграсс умеет собрать перед камерой пять тысяч человек и заставить зрителей поверить, что через минуту те действительно снесут Лондон. Значительно труднее ему объяснить, кто все эти пять тысяч, кроме «народа».
Возможно, в этом парадоксе и таится самая точная мысль картины. Пусть не совсем та, которую режиссёр пытался сформулировать. Любая власть предпочитает видеть перед собой массу. И любое кино о революции рискует сделать то же самое.
