В российский прокат выходит «Восставший» Пола Гринграсса — историческая драма, основанная на событиях крестьянского восстания Уота Тайлера, которое потрясло средневековую Англию в 1381 году. Картина точна в деталях, но вольна в интерпретации. ⚔️ Режиссер «Кровавого воскресенья» пробует поместить зрителя в самый центр недовольной толпы. И да, при чем здесь пандемия COVID-19, тоже разберемся.
Налоги, чума и серп
Английские крестьяне в начале 1380-х переживают скверный период. 🌾 Черная смерть выкосила огромную часть населения, война с Францией никак не закончится, казна пустеет, а зажиточные купцы и духовенство пополнять ее отказываются. Энтузиазм государственных деятелей закономерно направлен на реформирование налоговой системы: оставшихся в живых работников полей облагают дополнительными сборами, причем в трехкратном размере.
Безымянный Пахарь (Эндрю Гарфилд) потерял во время эпидемии жену и детей и пытается взрастить урожай на земле, которая столь же мертва, как и его надежды на лучшую жизнь. А когда представители короны приезжают собирать очередной налог и в очередной раз переходят черту, Пахарь берется за серп. Всего через несколько дней, вдохновленные действиями парня без роду и имени, на борьбу с произволом встают жители всех окрестных деревень юга Англии. Вот так, без программы и без вождя.
Средневековье встречается с новостной лентой
Пол Гринграсс заинтересовался историей восстания 1381 года еще во время пандемии COVID-19. 😷 События той поры режиссер не без удовольствия срифмовал с хроникой средневекового крестьянского бунта. Общество тоже отходило от эпидемии, стоимость жизни выросла, где-то далеко шумела война, а группа чрезвычайно богатых людей вкрадчиво разъясняла остальным необходимость затянуть пояса. Знакомо? Еще бы.
Даже если зрители не заметят параллелей, Гринграсс любезно расставил в сценарии теги «олигархи», deplorables (отсылка к фразе, сказанной Хиллари Клинтон в отношении сторонников Дональда Трампа во время президентской кампании 2016 года) и no kings. XIV век встречается с веком XXI с элегантностью налогового инспектора, вышибающего дверь. Никаких полутонов — только лобовая рифма.
The Hood, Робин Гуд и злая шутка маркетинга
Самая первая версия сценария носила название The Hood, а главную роль должен был исполнить Бенедикт Камбербэтч. Отсюда растут ноги у неожиданного маркетингового хода «Восставшего»: за несколько недель до премьеры создатели объявили фильм «историей, ставшей предтечей легенд о Робин Гуде». Желание связать не самую понятную массовому зрителю историческую драму с хорошо знакомым брендом сыграло с дельцами злую шутку — «разворот на каблуках» зрители не оценили.
При этом сам персонаж Гарфилда родился вовсе не из баллад о Робине из Локсли (образ которого возник еще в XIII веке, задолго до восстания Уота Тайлера), а из поэмы современника бунтовщиков Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-пахаре». Чувствуете разницу между легендой и литературным источником? Вот и прокатчики не почувствовали.
Пахарь-плакат и слишком живые короли
Гринграсс, начинавший творческий путь в документалистике, сознательно не стал делать главным героем предводителя восстания, а придумал человека без имени, олицетворяющего тысячи крестьян, не попавших в хроники. Красиво в теории — и куда хуже на уровне драматургии. Пахарь потерял семью, оказался унижен системой, поэтому страдает и злится, люди идут за ним, ведь он первым решился сказать «нет». Гарфилд способен заполнить паузы там, где сценарий безмолвствует, но персонаж все равно остается скорее плакатом — пусть и хорошего качества. 👑
Ирония в том, что реальные исторические фигуры вокруг главного героя заметно живее. Джейми Белл превращает Джона Болла в революционного проповедника, в голове которого уживаются Евангелие и классовая борьба. Космо Джарвис дает Уоту Тайлеру тяжесть человека, понимающего практическую сторону восстания значительно лучше окружающих. Особенно хорош Вуди Норман в роли 14-летнего Ричарда II — короля-зумера с выдающимся набором маний и фобий, действительно уверовавшего в то, что его власть исходит непосредственно от Бога.
Камера, которая подозревает всех
Другой заметный минус — фирменная трясущаяся камера Гринграсса. 🎥 Режиссер всегда снимал историю так, будто оператор случайно оказался внутри нее и теперь пытается не получить по голове. В «Кровавом воскресенье» метод превращал реконструкцию трагедии в почти документальный репортаж, в «Потерянном рейсе» — запирал зрителя вместе с людьми внутри катастрофы, а в фильмах о Борне заставлял нестись за героем через вокзалы, крыши и переулки.
В «Восставшем» Пол Ульвик Роксет отправляется в XIV век и порой даже преуспевает: крестьяне — прекрасная цель для живой камеры, особенно если через несколько минут кому-нибудь собираются отрубить голову. Но оператор продолжает паниковать, даже когда остальные берут паузу. К середине фильма возникает ощущение, что Гринграсс подозревает каждого персонажа в подготовке террористического акта. Почерк, когда-то изменивший американский боевик, за двадцать лет успел превратиться в настолько узнаваемую систему знаков, что иногда мешает именно тому эффекту непосредственности, ради которого был придуман.
Финал, который переписали
Гринграсс не пытается делать из восстания благородную экскурсию по учебнику истории. 🔥 Люди кричат друг на друга, толпа не понимает до конца, чего хочет, а мирные требования за несколько дней сменяются жаждой крови. Режиссер убедительно показывает революцию как физическое состояние, но зачем-то допускает вольности в трактовке ее финальной стадии. В реальности восстание Уота Тайлера завершилось не столь кроваво и имело куда более серьезные последствия — как для короны, так и для крестьянства.
Тем нелепее становится концовка фильма, провозглашающая популистский лозунг «без королей» и жаждущая, чтобы зрители увидели в XIV веке собственную новостную ленту: пандемию, богатеющих богачей, обедневших бедняков, дорогую войну и недоверие к институтам. Сходство действительно есть. Но история становится интереснее не тогда, когда прошлое оказывается полностью похожим на настоящее, а когда выясняется, насколько другим путем люди могли прийти к знакомой ярости.
В результате получилось крайне противоречивое кино: слишком живое, чтобы быть скучным учебником, и слишком схематичное, чтобы стать большой исторической драмой. Гринграсс умеет собрать пять тысяч человек перед камерой и заставить зрителей поверить, что через минуту те действительно снесут Лондон. Значительно труднее ему объяснить, кто эти пять тысяч человек, кроме «народа». Возможно, в парадоксе и таится самая точная мысль картины — пусть не совсем та, которую режиссер пытался сформулировать: любая власть предпочитает видеть перед собой массу, и любое кино о революции рискует сделать то же самое.
