В российский прокат выходит «Восставший» Пола Гринграсса — драма, точная в деталях и вольная в интерпретации. В основе — крестьянское восстание Уота Тайлера, потрясшее средневековую Англию в 1381 году. Режиссёр «Кровавого воскресенья» пытается не просто рассказать о бунте, а запихнуть зрителя в самое сердце недовольной толпы. И заодно напомнить: у той истории есть очень знакомые черты. Пандемия? Ну да, и она тоже.
Земля, которая мертва, как надежды
Английские крестьяне в начале 1380-х переживают период, который иначе как скверным не назовёшь. 🩸 Чёрная смерть выкосила огромную часть населения. Война с Францией никак не закончится. Казна пустеет, а зажиточные купцы и духовенство не спешат её пополнять. Куда деваться государственным деятелям? Разумеется, в реформирование налоговой системы. Оставшихся в живых работников полей облагают дополнительными сборами — причём сразу в трёхкратном размере. Логика железная: живых меньше, значит, взять с них нужно больше.
В центре — Безымянный Пахарь (Эндрю Гарфилд). Он потерял во время эпидемии жену и детей. Пытается взрастить урожай на земле, которая столь же мертва, как и его надежды на лучшую жизнь. 🌾 Существует ли более точный образ отчаяния? Вряд ли. И когда представители короны приезжают за очередным налогом и в очередной раз переходят черту, Пахарь берётся за серп. Не за плуг — за серп. Всего через несколько дней, вдохновлённые действиями парня без роду и имени, на борьбу с произволом поднимаются жители всех окрестных деревень юга Англии.
Вот так частная трагедия одного человека превращается в топливо для массового бунта. Не идеология, не программа, не манифест. Просто чаша терпения, которая переполнилась.
Хроника, рифмующаяся с пандемией
Пол Гринграсс заинтересовался восстанием 1381 года ещё во время пандемии COVID-19. И, судя по всему, не без удовольствия срифмовал события давних лет с тем, что творилось вокруг. 😮💨 Общество отходило от эпидемии, стоимость жизни росла, где-то далеко шумела война, а группа чрезвычайно богатых людей вкрадчиво объясняла остальным необходимость затянуть пояса. Знакомо? Ещё бы.
Режиссёр не прячет параллели. Даже если зритель не заметит, Гринграсс любезно расставил в сценарии теги: «олигархи», deplorables (отсылка к фразе Хиллари Клинтон о сторонниках Дональда Трампа времён кампании 2016 года) и no kings. XIV век встречается с XXI с элегантностью налогового инспектора, вышибающего дверь. 📉
Ирония в том, что приём работает. Средневековые декорации не выглядят музейной витриной. Но когда историю насильно прикладывают к сегодняшней новостной ленте, она начинает терять собственную глубину. Прошлое интересно не тем, что похоже на настоящее. А тем, насколько иначе к той же ярости шли люди.
Плакат вместо человека
Первая версия сценария носила название The Hood, а главную роль должен был исполнить Бенедикт Камбербэтч. Отсюда растут ноги у неожиданного маркетингового хода: за несколько недель до премьеры создатели объявили фильм «историей, ставшей предтечей легенд о Робин Гуде». Желание связать не самую понятную массовому зрителю драму со знакомым брендом вышло боком — «разворот на каблуках» публика не оценила.
А ведь персонаж Гарфилда родился вовсе не из баллад о Робине из Локсли (этот образ возник ещё в XIII веке, задолго до восстания Уота Тайлера). Нет, он вышел из поэмы современника бунтовщиков Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-пахаре».
Гринграсс, начинавший путь в документалистике, сознательно не сделал главным героем предводителя восстания. Он придумал человека без имени — олицетворение тысяч крестьян, не попавших в хроники. 🎬 Красиво в теории. На уровне драматургии — куда хуже. Пахарь потерял семью, оказался унижен системой, поэтому страдает и злится. Люди идут за ним, ведь он первым решился сказать «нет». Гарфилд способен заполнить паузы там, где сценарий безмолвствует. Но персонаж всё равно остаётся скорее плакатом. Пусть и хорошего качества.
Ирония в том, что реальные исторические фигуры рядом с ним заметно живее. Джейми Белл превращает Джона Болла в революционного проповедника, в голове которого уживаются Евангелие и классовая борьба. Космо Джарвис даёт Уоту Тайлеру тяжесть человека, который практическую сторону восстания понимает значительно лучше окружающих. 👑 А Вуди Норман в роли 14-летнего Ричарда II — просто находка: король-зумер с выдающимся набором маний и фобий, действительно уверовавший, что его власть исходит непосредственно от Бога.
Камера в панике
Другой заметный минус — фирменная трясущаяся камера Гринграсса. Он всегда снимал историю так, будто оператор случайно оказался внутри неё и теперь пытается не получить по голове. В «Кровавом воскресенье» этот метод превращал реконструкцию трагедии в почти документальный репортаж. В «Потерянном рейсе» — запирал зрителя вместе с людьми внутри катастрофы. В фильмах о Борне — заставлял нестись за героем через вокзалы, крыши и переулки.
В «Восставшем» Пол Ульвик Роксет отправляется в XIV век. Порой даже преуспевает: крестьяне — прекрасная цель для живой камеры, особенно если через несколько минут кому-нибудь собираются отрубить голову. Но оператор продолжает паниковать, даже когда остальные берут паузу. К середине фильма возникает ощущение, что Гринграсс подозревает каждого персонажа в подготовке террористического акта. 🤔 Почерк, когда-то изменивший американский боевик, за двадцать лет превратился в настолько узнаваемую систему знаков, что иногда мешает именно тому эффекту непосредственности, ради которого был придуман.
Финал, который спорит с историей
Гринграсс не пытается делать из восстания благородную экскурсию по учебнику. Люди кричат друг на друга, толпа не понимает до конца, чего хочет, а мирные требования за несколько дней сменяются жаждой крови. 🔥 Режиссёр убедительно показывает революцию как физическое состояние. Но зачем-то допускает вольности в трактовке её финальной стадии.
В реальности восстание Уота Тайлера завершилось не столь кроваво и имело куда более серьёзные последствия — как для короны, так и для крестьянства. Тем нелепее выглядит концовка, провозглашающая популистский лозунг «без королей» и жаждущая, чтобы зрители увидели в XIV веке собственную новостную ленту: пандемию, богатеющих богачей, обедневших бедняков, дорогую войну и недоверие к институтам. 📰
Сходство действительно есть. Но история становится интереснее не тогда, когда прошлое оказывается полностью похожим на настоящее. А когда выясняется, насколько другим путём люди могли прийти к знакомой ярости. Неужели так трудно было довериться материалу?
В результате получилось крайне противоречивое кино: слишком живое, чтобы быть скучным учебником, и слишком схематичное, чтобы стать большой исторической драмой. Гринграсс умеет собрать пять тысяч человек перед камерой и заставить зрителей поверить, что через минуту те действительно снесут Лондон. ⚔️ Значительно труднее ему объяснить, кто эти пять тысяч, кроме «народа». Возможно, в парадоксе и таится самая точная мысль картины — пусть не совсем та, которую режиссёр пытался сформулировать: любая власть предпочитает видеть перед собой массу, и любое кино о революции рискует сделать то же самое.
