После репутационной ловушки, в которую угодил Берлинский кинофестиваль из-за заявлений президента жюри Вима Вендерса, Канны и Венеция насторожились. 🎬 Организаторы ждали атак журналистов и неудобных вопросов об искусстве и политике, готовились держать удар. Но руководство Мостры и директор Альберто Барбера всё равно получили свою порцию медийных уколов — сразу после оглашения программы. В основной конкурс попал всего один фильм, снятый женщиной. Отчитаться за чужие решения и отшутиться попыталась председательница жюри Мэгги Джилленхол — на усеченной пресс-конференции она вышла к прессе одна. Вышло неловко и не слишком остроумно. Поэтому две награды «Неизвестной женщине» — «Золотой лев» и кубок Вольпи за лучшую женскую роль — многим до сих пор кажутся жестом исключительно политическим и идеологическим. Что ж, попробуем развенчать подозрения в конъюнктуре и объяснить, почему картина заслуживает и статуэток, и широкого проката.
Красные флаги и слишком тесное платье
1945 год. По всему Копенгагену развеваются красные датские флаги — оккупация наконец закончена. Няня Мари (потрясающая Матильда Арсель) идет по улице со своей подопечной и уворачивается от ликующих патриотов. Быть может, дело в том, что в личное освобождение женщина не может поверить, хотя «долго и счастливо» уже совсем близко. Мари работает гувернанткой в доме вдовца и владельца фабрики перчаток Кристиана (Карстен Бьорнлунн) и вот-вот сама начнет давать указания прислуге, вступив в законный брак. А пока совмещает дневную работу по дому с ночами в хозяйской спальне. Осталось подогнать по фигуре свадебное платье почившей супруги — и наступит новая жизнь. Свободная? 🕰️
Прошлое дергает Мари за подол пальто в трамвае. Она встречает старого знакомого, который грозится раскрыть ее постыдный секрет. И вот здесь становится окончательно ясно: никакого «долго и счастливо» не предвидится. Война для этой женщины не закончилась — она просто переехала из подвала в коридор. Узкий, душный, с красными флагами вместо стен. Победителей не судят? Ох, не торопитесь с выводами.
Дело о «полевых матрасах»
После капитуляции нацистской Германии на оккупированных во время войны территориях началась охота на пособников Вермахта. Отдельной категорией преследования стал «горизонтальный коллаборационизм» — публичное унижение и даже тюремное заключение настигло женщин, состоявших в интимной связи с солдатами Третьего рейха. В Дании их называли feltmadrasser — «полевые матрасы». 😮💨
Мари то и дело видит, как датчанкам сбривают волосы, срывают одежду и рисуют свастики на голых телах — с одобрения зрителей гражданской казни. Кольцо подозрений вокруг коллаборационистов непрерывно сужается. Одного из рабочих с фабрики жениха подозревают в подельничестве. При этом сам господин не остановил предприятие и продолжал продавать и производить перчатки во время оккупации. Удобно устроился, не правда ли? ⚖️ Вина, как водится, распределяется неравномерно: кому — производство и прибыль, кому — бритая голова и позор на городской площади.
Камера, которая отделяет тело от человека
Майя Эль-Туки, воссоздавая в кадре обстановку мира после войны, не то чтобы выбирает политику художественного невмешательства, но избегает безоговорочных оценок — как осуждений, так и оправданий. Скорее режиссерка передает абсолютное чувство тревоги своей героини, от которого становится душно и тесно, будто оккупация ее тела не закончена. Не подходящее по размеру платье. Узкие коридоры. Флаги, которые не дают пройти по улицам. Мари выглядит маленьким объектом в большой системе, где с трудом может найти себе место. Остается приспосабливаться, поддерживать свою объектность и прятаться за слоями функций.
«Женское тело как поле боя» — формула, обозначенная Майей Эль-Туки в наградной речи, лучше всего описывает и режиссерский метод, и посыл картины. В одной из первых сцен, когда Мари приходит к новому врачу-гинекологу за обезболивающей микстурой, задается киноязык: камера выбирает делить физиологическое и человеческое. Будто показывая, как тело существует само по себе, в отрыве от разума, имени и положения.
А ведь это очень точный ход. «Неизвестная женщина» постепенно воспроизводит процесс дегуманизации абсолютно на разных уровнях — социальном, интимном и экзистенциальном. Мари и сама пытается размыть и уничтожить свою личность и сохранить лишь роли, пригодные для выживания в заданных условиях: любовница, воспитательница, соседка. А потом пытается оградить и дочку своего мужа от того, чтобы и ее тело стало общественным — пусть пока речь идет всего лишь о детском любопытстве к физиологии. 🧵
Соседи по конкурсу и датский след
Практически все фильмы конкурса Венецианского кинофестиваля так или иначе касались серых зон, моральных дилемм, груза чувства вины и последствий страшных поступков, с которыми придется учиться жить дальше. Смурной мужчина в исполнении Джона Малковича в «Дикой лошади» Мартина МакДоны раздумывал о том, может ли агент ЦРУ попасть в рай. Ведущий Крис Хэнсен (Роберт Паттинсон) ставил рейтинги выше профессиональной этики в «Прайм-тайме». А в «Возвращаясь в Буэнос-Айрес» мужчина, прошедший через пытки хунты в 1970-х, должен дать показания на суде и сознаться в собственных грехах.
Так или иначе перечисленные фильмы соприкасаются с реальностью и обращаются к страшным эпизодам истории, которые в учебниках стремятся поделить на правых и виноватых, избегая нравственных ловушек. Майя Эль-Туки («Королева сердец», «Корона») создает байопик женщины, которую никто не знал по имени и которую можно было не заметить в толпе прохожих. Незнакомка. Безымянная. Та самая, о которой не напишут в параграфе.
Кстати, датская линия здесь совсем не случайна. «Неизвестная женщина» в чем-то пересекается с другой датской картиной о последствиях войны — «Девушкой с иглой» Магнуса фон Хорна. В чем-то заходит на территорию киноромана «Звук падения» Маши Шилински, которая тоже оторвала телесность от духовности, но скорее стремилась взмыть ввысь. Эль-Туки пытается, напротив, заземлиться и среди безликих забитых фигур найти персоналии — без права голоса, без социального лифта и без безболезненного выхода из капкана эпохи глобальных исторических событий.
Так заслужила ли «Золотого льва»?
Фильм Майи Эль-Туки действительно бьет по уязвимым местам, заглядывает за спину героизму и пытается исследовать, что значит быть узником обстоятельств с неугасающим инстинктом самосохранения. И знаете, что здесь главное? Отсутствие пафоса. Никаких громких признаний, никакого катарсиса, никакого «она искупила». 🤔 Есть только женщина, платье не по размеру и трамвай, в котором прошлое хватает за подол.
Так что награда — это не только идеологический жест. Это еще и точное попадание в нерв времени, в котором тело снова и снова становится территорией чужих решений. Стоит ли идти в прокат? Определенно. Хотя бы ради того, чтобы лишний раз напомнить себе: у истории всегда есть лицо. Иногда — женское, усталое и очень незнакомое.
