После того как Берлинский кинофестиваль угодил в репутационную ловушку из-за заявлений президента жюри Вима Вендерса, Канны и Венеция насторожились и приготовились отражать атаки журналистов с их неудобными вопросами об искусстве и политике. 🎬 Но руководство Мостры и директор смотра Альберто Барбера всё равно получили свою порцию медийных уколов: после оглашения программы стало известно, что в основной конкурс попал всего один фильм, снятый женщиной. Отчитываться за чужие решения и отшучиваться вышла председательница жюри Мэгги Джилленхол — на усеченной пресс-конференции она появилась перед прессой одна. Вышло неловко и не слишком остроумно, а потому две награды «Незнакомой женщины» — «Золотой лев» и кубок Вольпи за лучшую женскую роль — вполне могут выглядеть жестом исключительно политическим и идеологическим. Попробуем развенчать подозрения в конъюнктуре и рассказать, почему картина заслуживает и статуэток, и широкого проката.
Флаги, которые не дают пройти по улице
1945 год. По всему Копенгагену развеваются красные датские флаги — оккупация наконец закончилась. 🇩🇰 Няня Мари в исполнении потрясающей Матильды Арсель идет по улице со своей подопечной и уворачивается от ликующих патриотов. Может быть, всё дело в том, что в личное освобождение женщина поверить не может, хотя «долго и счастливо» уже совсем близко. Мари работает гувернанткой в доме вдовца и владельца фабрики перчаток Кристиана (Карстен Бьорнлунн) и вот-вот сама начнет давать указания прислуге, вступив в законный брак. А пока совмещает дневную работу по дому с ночами в хозяйской спальне. Осталось подогнать по фигуре свадебное платье почившей супруги — и наступит новая жизнь. Свободная ли? 🚋 Прошлое дергает Мари за подол пальто в трамвае: она встречает старого знакомого, который грозится раскрыть ее постыдный секрет.
«Полевой матрас» как приговор эпохи
Практически все фильмы конкурса Венецианского кинофестиваля так или иначе касались серых зон, моральных дилемм, груза чувства вины и последствий страшных поступков, с которыми приходится учиться жить дальше. Смурной мужчина в исполнении Джона Малковича в «Дикой лошади» Мартина МакДоны раздумывал о том, может ли агент ЦРУ попасть в рай. 😶 Ведущий Крис Хэнсен (Роберт Паттинсон) в «Прайм-тайме» ставил рейтинги выше профессиональной этики. А в «Возвращаясь в Буэнос-Айрес» мужчина, прошедший через пытки хунты в 1970-х, должен дать показания на суде и сознаться заодно и в собственных грехах. Все эти картины соприкасаются с реальностью и обращаются к страшным эпизодам истории, которые учебники стремятся поделить на правых и виноватых, избегая нравственных ловушек.
Датская режиссерка Майя Эль-Туки («Королева сердец», «Корона») снимает байопик женщины, которую никто не знал по имени и которую можно было не заметить в толпе прохожих. После капитуляции нацистской Германии на оккупированных территориях началась охота на пособников Вермахта. 🧵 Отдельной категорией преследования стал «горизонтальный коллаборационизм»: публичное унижение, а порой и тюремное заключение настигало женщин, состоявших в интимной связи с солдатами Третьего рейха. В Дании их называли feltmadrasser — «полевые матрасы». Мари то и дело видит, как датчанкам сбривают волосы, срывают одежду и рисуют свастики на голых телах с одобрения зрителей гражданской казни. Кольцо подозрений вокруг коллаборационистов непрерывно сужается: одного из рабочих фабрики жениха подозревают в подельничестве, при том что сам господин не остановил предприятие и продолжал производить и продавать перчатки во время оккупации.
Тело отдельно, человек отдельно
Воссоздавая в кадре обстановку мира после войны, Майя Эль-Туки не то чтобы выбирает политику художественного невмешательства, но избегает безоговорочных оценок — как осуждений, так и оправданий. Скорее она передает абсолютное чувство тревоги своей героини, от которого становится душно и тесно, будто оккупация ее тела не закончена. Не подходящее по размеру платье, узкие коридоры, флаги, которые не дают пройти по улицам. Мари выглядит маленьким объектом в большой системе, где с трудом может найти себе место, — остается приспосабливаться, поддерживать свою объектность и прятаться за слоями функций.
В одной из первых сцен, когда Мари приходит к новому врачу-гинекологу за обезболивающей микстурой, задается киноязык всей картины: камера выбирает делить физиологическое и человеческое. 🪞 Будто показывая, как тело существует само по себе, в отрыве от разума, имени и положения. «Незнакомая женщина» постепенно воспроизводит процесс дегуманизации на абсолютно разных уровнях — социальном, интимном и экзистенциальном. Мари и сама пытается размыть и уничтожить свою личность, сохранив лишь роли, пригодные для выживания в заданных условиях: любовница, воспитательница, соседка. А потом пытается оградить дочку мужа от того, чтобы и ее тело стало общественным, — пусть пока речь идет всего лишь о детском любопытстве к физиологии.
Женское тело как поле боя
«Женское тело как поле боя» — формула, обозначенная Майей Эль-Туки в наградной речи, лучше всего описывает и режиссерский метод, и посыл картины. И вот тут самое время вернуться к разговору о двух статуэтках. Неужели перед нами чистый жест? 🏆 Нет. Фильм действительно бьет по уязвимым местам, заглядывает за спину героизму и пытается исследовать, что значит быть узником обстоятельств с неугасающим инстинктом самосохранения. А кубок Вольпи за лучшую женскую роль? Матильда Арсель держит на себе весь этот тесный, пропитанный виной мир, не позволяя себе ни одной фальшивой ноты. Ох, разве можно назвать политической награду, которую вручают за работу, где нет места плакату? Вопрос, что называется, риторический.
Рядом с другими датчанами
В чем-то «Незнакомая женщина» пересекается с другой датской картиной о последствиях войны — «Девушкой с иглой» Магнуса фон Хорна, номинантом на «Оскар» от Дании. В чем-то заходит на территорию киноромана «Звук падения» Маши Шилински, которая тоже оторвала телесность от духовности, но скорее стремилась взмыть ввысь. 💔
Эль-Туки, напротив, пытается заземлиться и среди безликих забитых фигур найти персоналии — без права голоса, без социального лифта и без безболезненного выхода из капкана эпохи глобальных исторических событий. Так что две награды — не про конъюнктуру. Они про то, что тихая история иногда звучит убедительнее громкой. И спорить с этим, право, не хочется.
