🎭 После репутационной встряски, которую Берлинский кинофестиваль получил из-за заявлений президента жюри Вима Вендерса, Канны и Венеция насторожились. Журналисты готовы были атаковать неудобными вопросами об искусстве и политике. Но руководство Мостры и директор Альберто Барбера тоже не смогли увернуться от медийных уколов: в основной конкурс попал всего один фильм, снятый женщиной. Председательница жюри Мэгги Джилленхол пыталась отчитаться за чужие решения и отшутиться на усеченной пресс-конференции — к прессе она вышла одна. Вышло неловко и не слишком остроумно. 😬 А потому две награды фильму «Незнакомая женщина» — «Золотой лев» и кубок Вольпи за лучшую женскую роль — могут показаться жестом исключительно политическим и идеологическим. 🏆 Но так ли это? Попробуем развенчать подозрения в конъюнктуре и рассказать, почему картина заслуживает статуэток и широкого проката. Ведь за красивой оберткой политического жеста может скрываться настоящее искусство, которое говорит о вещах куда более важных, чем сиюминутная повестка.
Победителей не судят?
В 1945 году по всему Копенгагену развеваются красные датские флаги — оккупация наконец закончена. Няня Мари (потрясающая Матильда Арсель) идет по улице со своей подопечной и уворачивается от ликующих патриотов. Быть может, дело в том, что в личное освобождение женщина не может поверить, хотя «долго и счастливо» уже близко. Она работает гувернанткой в доме вдовца и владельца фабрики перчаток Кристиана (Карстен Бьорнлунн) и вот-вот сама начнет давать указания прислуге, вступив в законный брак. А пока совмещает дневную работу по дому с ночами в хозяйской спальне. Осталось подогнать по фигуре свадебное платье почившей супруги, и наступит новая жизнь — свободная? 🤔 Прошлое дергает Мари за подол пальто в трамвае — она встречает старого знакомого, который грозится раскрыть ее постыдный секрет. И вот тут становится ясно: просто не будет. Тихая жизнь обернется кошмаром, где каждый шаг может стать последним.
Серые зоны Венеции
Практически все фильмы конкурса Венецианского кинофестиваля так или иначе касались серых зон, моральных дилемм, груза чувства вины и последствий страшных поступков, с которыми придется учиться жить дальше. Смурной мужчина в исполнении Джона Малковича в «Дикой лошади» Мартина МакДоны раздумывал о том, может ли агент ЦРУ попасть в рай. Ведущий Крис Хэнсен (Роберт Паттинсон) ставил рейтинги выше профессиональной этики в «Прайм-тайме». А в «Возвращаясь в Буэнос-Айрес» мужчина, прошедший через пытки хунты в 1970-х, должен дать показания на суде и сознаться в собственных грехах. Так или иначе эти фильмы соприкасаются с реальностью и обращаются к страшным эпизодам истории, которые в учебниках стремятся поделить на правых и виноватых, избегая нравственных ловушек. Датская режиссерка Майя Эль-Туки («Королева сердец», «Корона») создает байопик женщины, которую никто не знал по имени и которую можно было не заметить в толпе прохожих. 🎬 И «Неизвестная женщина» не исключение — она встраивается в этот ряд, но при этом остается уникальной.
Охота на «полевых матрасов»
После капитуляции нацистской Германии на оккупированных во время войны территориях началась охота на пособников Вермахта. Отдельной категорией преследования стал «горизонтальный коллаборационизм» — публичное унижение и даже тюремное заключение настигло женщин, состоявших в интимной связи с солдатами Третьего рейха. В Дании их называли feltmadrasser — «полевые матрасы». 😨 Мари то и дело видит, как датчанкам сбривают волосы, срывают одежду и рисуют свастики на голых телах с одобрения зрителей гражданской казни. Кольцо подозрений вокруг коллаборационистов непрерывно сужается — одного из рабочих с фабрики жениха подозревают в подельничестве, при том что сам господин не остановил предприятие и продолжал продавать и производить перчатки во время оккупации. Двойные стандарты? Еще какие. И Мари оказывается меж двух огней: с одной стороны — презрение общества, с другой — личное выживание.
Тело как поле боя
Майя Эль-Туки, воссоздавая в кадре обстановку мира после войны, не то чтобы выбирает политику художественного невмешательства, но избегает безоговорочных оценок — как осуждений, так и оправданий. Скорее режиссерка передает абсолютное чувство тревоги своей героини, от которого становится душно и тесно, будто оккупация ее тела не закончена. Не подходящее по размеру платье, узкие коридоры, флаги, которые не дают пройти по улицам. Мари выглядит маленьким объектом в большой системе, где с трудом может найти себе место, — остается приспосабливаться, поддерживать свою объектность и прятаться за слоями функций. «Женское тело как поле боя» — формула, обозначенная Майей Эль-Туки в наградной речи, лучше всего описывает и режиссерский метод, и посыл картины. В одной из первых сцен фильма, когда Мари приходит к новому врачу-гинекологу за обезболивающей микстурой, задается киноязык: камера выбирает делить физиологическое и человеческое. Будто показывая, как тело существует само по себе, в отрыве от разума, имени и положения. 😶 «Незнакомая женщина» постепенно воспроизводит процесс дегуманизации абсолютно на разных уровнях — социальном, интимном и экзистенциальном. Мари и сама пытается размыть и уничтожить свою личность и сохранить лишь роли, пригодные для выживания в заданных условиях: любовница, воспитательница, соседка. А потом пытается оградить и дочку своего мужа от того, чтобы и ее тело стало общественным — пусть пока речь идет о детском любопытстве к физиологии. Камера не смакует насилие, но и не прячет его — она просто фиксирует реальность, в которой женщине приходится выживать.
Заземление вместо полета
Фильм Майи Эль-Туки действительно бьет по уязвимым местам, заглядывает за спину героизму и пытается исследовать, что значит быть узником обстоятельств с неугасающим инстинктом самосохранения. В чем-то «Неизвестная женщина» пересекается с другой датской картиной о последствиях войны — «Девушка с иглой» Магнуса Фон Хорна, в чем-то заходит на территорию киноромана «Звук падения» Маши Шилински, которая тоже оторвала телесность от духовности, но скорее стремилась взмыть ввысь. Эль-Туки пытается, напротив, заземлиться и среди безликих забитых фигур найти персоналии — без права голоса, без социального лифта и без безболезненного выхода из капкана эпохи глобальных исторических событий. 🎥 И это заземление оказывается куда более пронзительным, чем любой пафосный полет.
