В российский прокат выходит «Восставший» Пола Гринграсса — историческая драма, точная в деталях и вольная в интерпретации. В ее основе — крестьянское восстание Уота Тайлера, потрясшее средневековую Англию в 1381 году. Режиссер «Кровавого воскресенья» пытается поместить зрителя в самый центр недовольной толпы. И да, пандемия COVID-19 тут окажется совсем не лишней.
Налог, серп и Черная смерть
Начало 1380-х. Английские крестьяне переживают скверный период, и это еще мягко сказано. 💀 Черная смерть выкосила огромную часть населения, война с Францией никак не закончится, казна пустеет, а зажиточные купцы и духовенство отказываются ее пополнять. Энтузиазм государственных деятелей направлен на реформы налоговой системы: оставшихся в живых работников полей облагают дополнительными сборами, причем в трехкратном размере. Безымянный Пахарь (Эндрю Гарфилд) потерял во время эпидемии жену и детей и пытается взрастить урожай на земле, которая столь же мертва, как и его надежды на лучшую жизнь. 🌾 Когда представители короны приезжают за очередным налогом и в очередной раз переходят черту, Пахарь берется за серп. Всего через несколько дней жители всех окрестных деревень юга Англии встают на борьбу с произволом — вдохновленные парнем без роду и имени.
Теги из двадцать первого века
Пол Гринграсс заинтересовался историей восстания 1381 года еще во время пандемии COVID-19. События тех лет режиссер не без удовольствия срифмовал с хроникой средневекового крестьянского бунта. Общество отходило от эпидемии, стоимость жизни росла, где-то далеко шумела война, а группа чрезвычайно богатых людей вкрадчиво разъясняла остальным необходимость затянуть пояса. Знакомо? Еще бы. Даже если зрители не заметят параллелей, Гринграсс любезно расставил в сценарии теги «олигархи», deplorables (отсылка к фразе, сказанной Хиллари Клинтон в отношении сторонников Дональда Трампа во время кампании 2016 года) и no kings. XIV век встречается с веком XXI с элегантностью налогового инспектора, вышибающего дверь.
Любопытная деталь. Самая первая версия сценария носила название The Hood, а главную роль должен был исполнить Бенедикт Камбербэтч. Отсюда растут ноги у неожиданного маркетингового хода: за несколько недель до премьеры создатели объявили «Восставшего» «историей, ставшей предтечей легенд о Робин Гуде». Желание связать не самую понятную массовому зрителю драму с хорошо знакомым брендом сыграло с дельцами злую шутку — «разворот на каблуках» публика не оценила. При этом сам персонаж Гарфилда родился вовсе не из баллад о Робине из Локсли (образ которого возник еще в XIII веке, задолго до восстания Уота Тайлера), а из поэмы современника бунтовщиков Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-пахаре». 📜
Пахарь без имени и живые фигуры вокруг
Гринграсс начинал творческий путь в документалистике, и это чувствуется. Он сознательно не стал делать главным героем предводителя восстания, а придумал человека без имени, олицетворяющего тысячи крестьян, не попавших в хроники. Красиво в теории — и куда хуже на уровне драматургии. Пахарь потерял семью, оказался унижен системой, поэтому страдает и злится. Люди идут за ним, ведь он первым решился сказать «нет». Гарфилд способен заполнить паузы там, где сценарий безмолвствует, но персонаж все равно остается скорее плакатом. Пусть и хорошего качества.
Ирония в том, что реальные исторические фигуры вокруг главного героя заметно живее. 🗣️ Джейми Белл превращает Джона Болла в революционного проповедника, в голове которого уживаются Евангелие и классовая борьба. Космо Джарвис дает Уоту Тайлеру тяжесть человека, понимающего практическую сторону восстания значительно лучше окружающих. Особенно хорош Вуди Норман в роли четырнадцатилетнего Ричарда II — короля-зумера с выдающимся набором маний и фобий, действительно уверовавшего в то, что его власть исходит непосредственно от Бога.
Трясущаяся камера и почерк на двадцать лет
Другой заметный минус — фирменная трясущаяся камера Гринграсса. Режиссер всегда снимал историю так, будто оператор случайно оказался внутри нее и теперь пытается не получить по голове. В «Кровавом воскресенье» метод превращал реконструкцию трагедии в почти документальный репортаж. В «Потерянном рейсе» — запирал зрителя вместе с людьми внутри катастрофы. В фильмах о Борне — заставлял нестись за героем через вокзалы, крыши и переулки. 🎥
В «Восставшем» Пол Ульвик Роксет отправляется в XIV век и порой даже преуспевает: крестьяне — прекрасная цель для живой камеры, особенно если через несколько минут кому-нибудь собираются отрубить голову. Но оператор продолжает паниковать, даже когда остальные берут паузу. К середине фильма возникает ощущение, что Гринграсс подозревает каждого персонажа в подготовке террористического акта. Почерк, когда-то изменивший американский боевик, за двадцать лет успел превратиться в настолько узнаваемую систему знаков, что иногда мешает именно тому эффекту непосредственности, ради которого был придуман.
Революция как физическое состояние
Гринграсс не пытается делать из восстания благородную экскурсию по учебнику истории. 🔥 Люди кричат друг на друга, толпа не понимает до конца, чего хочет, а мирные требования за несколько дней сменяются жаждой крови. Режиссер убедительно показывает революцию как физическое состояние — но зачем-то допускает вольности в трактовке ее финальной стадии. В реальности восстание Уота Тайлера завершилось не столь кроваво и имело куда более серьезные последствия как для короны, так и для крестьянства. Тем нелепее становится концовка фильма, провозглашающая популистский лозунг «без королей» и жаждущая, чтобы зрители увидели в XIV веке собственную новостную ленту: пандемию, богатеющих богачей, обедневших бедняков, дорогую войну и недоверие к институтам.
📱 Сходство действительно есть. Но история становится интереснее не тогда, когда прошлое оказывается полностью похожим на настоящее, а когда выясняется, насколько другим путем люди могли прийти к знакомой ярости. Вот здесь и кроется главная претензия.
Итог без громких слов
В результате получилось крайне противоречивое кино: слишком живое, чтобы быть скучным учебником, и слишком схематичное, чтобы стать большой исторической драмой. Гринграсс умеет собрать пять тысяч человек перед камерой и заставить зрителей поверить, что через минуту те действительно снесут Лондон. Значительно труднее ему объяснить, кто эти пять тысяч человек, кроме «народа». ⚔️
Возможно, в парадоксе и таится самая точная мысль картины — пусть не совсем та, которую режиссер пытался сформулировать. Любая власть предпочитает видеть перед собой массу. И любое кино о революции рискует сделать то же самое.
