Франсуа Озон берётся за Альбера Камю. 🤯 Казалось бы, зачем? Роман «Посторонний» — это хрестоматия, икона экзистенциализма, текст, который разобрали на цитаты и внедрили в школьные программы. Но режиссёр, известный своей иронией и психологизмом, делает неожиданный ход. Его «Посторонний» — это не просто иллюстрация к книге. Это суд. Но не над равнодушным клерком Мерсо, а над целой страной и её историей. Колониальная Франция 1938 года в Алжире становится здесь не просто фоном, а главным обвиняемым. И этот поворот меняет всё.
Белый шум апатии: кадр за кадром по Камю
Сюжет, в общем-то, известен даже тем, кто не открывал роман. 😐 Тридцатилетний Мерсо, которого играет Бенджамин Вуазен, живёт жизнью механической череды событий. Смерть матери в доме престарелых? Он едет на похороны, но не плачет. Роман с бывшей коллегой Мари? Почему бы и нет, это приятно. Дружба с сомнительным соседом Раймоном, который сводит счёты с арабами? Мерсо просто рядом. А потом тот самый день на пляже, ослепительное солнце, пот, блеск ножа и… пять выстрелов в почти незнакомого человека. Убийство, на которое Мерсо идёт словно во сне, без ненависти, без страсти, почти без причины.
Озон следует за текстом с почти пугающей скрупулёзностью. «Мама умерла сегодня. Или, может быть, вчера» — эта фраза звучит. А вслед за ней, как нож в спину, другое признание: «Я убил араба». Режиссёр выстраивает фильм как цепь эпизодов-иллюстраций, резко сменяющих друг друга. Похороны, офис, кинотеатр, пляж, тюрьма, зал суда. Монтаж рубленый, почти клиповый. Он имитирует то самое «белое письмо» Камю, его нарочитую простоту и эмоциональную скупость. Герой говорит «да», «нет», «мне всё равно», и камера фиксирует его безучастное лицо. Но здесь и кроется первый парадокс экранизации.
Имя для «араба»: политический жест или необходимость?
Озон делает то, чего не делал и не собирался делать Камю. Он даёт голос и лицо тем, кто в романе был безликой массой, частью пейзажа. 👥 Убитого больше не называют просто «арабом» — ему дают имя Муса (Абдеррахман Декани). Появляется его сестра Джамила (Хажар Бузауи), чей молчаливый взгляд во время суда становится отдельным обвинением. Этот ход, безусловно, благороден и актуален в свете современных дискуссий о колониальном прошлом. Фильм, выходящий в эпоху, когда Алжир требует от Франции официальных извинений и репараций, не мог этого избежать.
Но что происходит с Мерсо? Его история абсурдного бунта против лицемерных условностей общества, его метафизическое одиночество — всё это отходит на второй план. На первый выходит политический контекст. Суд над Мерсо превращается в суд над колониализмом. Прокурор клеймит его не только как убийцу, но и как плохого сына, холодного любовника, друга проходимца — то есть, как плохого француза. И в этой трактовке есть мощь, но есть и потеря. Фильм судит систему, тогда как книга Камю исследовала экзистенциальную пустоту внутри человека, которая существует вне любых систем.
Чёрно-белый мир, в котором нет места солнцу Камю
Визуальный ряд — ещё одно радикальное отступление от духа оригинала. 🎞 Озон снимает в чёрно-белой гамме, что сразу рождает ассоциации с «Процессом» Орсона Уэллса по Кафке. Получается стильно, строго, почти как документальная хроника. Но где же то средиземноморское солнце Камю? Тот ослепляющий, почти физически ощутимый жар, который в романе является соучастником преступления? «Безжалостное солнце» — это ключевой персонаж книги, оно доводит Мерсо до помутнения, до рокового выстрела.
В фильме Озона солнца нет. Вернее, оно есть, но оно не палит, не ослепляет, не доводит до исступления. Оно — часть красивой, но безжизненной картинки. Мир лишён тактильности, той чувственной радости моря, песка и женского тела, которая в книге хоть как-то оправдывала жизнь Мерсо. Его апатия в романе контрастировала с яркостью мира. В фильме апатия героя сливается с общей тональностью кадра. Исчезает тот самый абсурд — противоречие между жаждой жизни человека и безразличием вселенной. Остаётся лишь социальная драма о преступлении и вполне объяснимом наказании.
Вуазен: идеальный Мерсо, которого никто не увидит
А что же Бенджамин Вуазен? 🤷♂️ Он, кажется, идеально воплощает внешнюю оболочку Мерсо. Его лицо-маска, пустой взгляд, монотонные реплики — технически всё безупречно. Но книга была не про пустоту, а про бурю, запрятанную под ледяной коркой. Внутренний монолог героя, его странное, искажённое восприятие реальности — всё это остаётся за кадром. Камера Озона, всегда такая проницательная в его психологических драмах, здесь скользит по поверхности. Мы видим постороннего, но не чувствуем, что творится внутри этого постороннего. Возможно, это и невозможно снять. Висконти, помнится, тоже сломал об этом зубы.
В итоге получается странный гибрид. С одной стороны — почти рабское следование фабуле романа. С другой — мощная политическая интерпретация, которая эту фабулу перечёркивает. Фильм Озона умён, актуален и сделан с большим мастерством. Но он говорит о вине, ответственности и исторической травме. А Камю писал о чём-то более пугающем и всеобщем: о бездне внутри нас, которая не зависит от цвета кожи, гражданства или эпохи. И этот важнейший вопрос — а стоит ли вообще жизнь того, чтобы её проживать? — в чёрно-белых frames нового «Постороннего» растворяется, как мираж в алжирской пустыне.
