В российский прокат выходит «Восставший» Пола Гринграсса — историческая драма, основанная на событиях крестьянского восстания Уота Тайлера, потрясшего Англию в 1381 году. Картина точна в деталях, но вольна в интерпретации. Попробуем разобраться, как режиссёр «Кровавого воскресенья» пытается погрузить зрителя в самую гущу недовольной толпы и почему здесь вспоминают пандемию COVID-19.
Мир после чумы: налоги, серп и безымянный Пахарь
Англия начала 1380-х — место не для слабонервных. 🌪️ Чёрная смерть выкосила половину населения, война с Францией никак не закончится, казна пуста, а зажиточные купцы и церковники не спешат её пополнять. Государство решает проблему просто: облагает оставшихся работников тройным налогом. И куда, спрашивается, уходят эти деньги? На войну, которая никак не закончится. Безымянный Пахарь (Эндрю Гарфилд) потерял во время эпидемии жену и детей. Он пытается возделывать землю, которая мертва так же, как и его надежды. Но когда королевские сборщики в очередной раз переходят черту, Пахарь берётся за серп. И вот уже через несколько дней — бах! — жители южных деревень, вдохновлённые его поступком, поднимаются против произвола.
Пандемические рифмы и маркетинговый разворот
Пол Гринграсс заинтересовался этой историей ещё во время пандемии COVID-19. 🤔 Режиссёр не без удовольствия срифмовал средневековый бунт с современностью: общество отходило от эпидемии, стоимость жизни росла, где-то гремела война, а группа очень богатых людей вкрадчиво объясняла остальным, что пора затянуть пояса. Даже если зритель не заметит параллелей, Гринграсс любезно расставил в сценарии теги: «олигархи», deplorables (отсылка к фразе Хиллари Клинтон о сторонниках Трампа в 2016-м) и no kings. XIV век встречается с XXI с элегантностью налогового инспектора, вышибающего дверь.
Любопытно, что первая версия сценария называлась The Hood, а главную роль должен был играть Бенедикт Камбербэтч. Отсюда и неожиданный маркетинговый ход: за несколько недель до премьеры создатели объявили фильм «историей, ставшей предтечей легенд о Робин Гуде». Желание связать не самую понятную массовому зрителю драму с раскрученным брендом сыграло злую шутку — зрители не оценили «разворот на каблуках». 😅 При этом персонаж Гарфилда родился вовсе не из баллад о Робине Локсли (образ возник ещё в XIII веке, задолго до восстания Тайлера), а из поэмы современника бунтовщиков Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-пахаре».
Гарфилд в центре, но не в фокусе
Гринграсс, начинавший в документалистике, сознательно не сделал главным героем предводителя восстания. Вместо этого он придумал человека без имени — олицетворение тысяч крестьян, не попавших в хроники. 😕 Красиво в теории, но слабо на уровне драматургии. Пахарь потерял семью, унижен системой, поэтому страдает и злится. Люди идут за ним, ведь он первым сказал «нет». Гарфилд способен заполнить паузы там, где сценарий молчит, но персонаж остаётся скорее плакатом, пусть и качественным. Ирония в том, что реальные исторические фигуры вокруг него заметно живее. Джейми Белл превращает Джона Болла в революционного проповедника, у которого Евангелие уживается с классовой борьбой. Космо Джарвис придаёт Уоту Тайлеру тяжесть человека, понимающего практическую сторону бунта лучше окружающих. Особенно хорош Вуди Норман в роли 14-летнего Ричарда II — короля-зумера с набором маний и фобий, искренне верующего, что его власть от Бога.
Трясущаяся камера и финал без королей
Ещё один заметный минус — фирменная трясущаяся камера Гринграсса. 🎥 Режиссёр всегда снимал историю так, будто оператор случайно оказался внутри неё и теперь пытается не получить по голове. В «Кровавом воскресенье» этот метод превращал реконструкцию трагедии в документальный репортаж, в «Потерянном рейсе» запирал зрителя вместе с людьми внутри катастрофы, а в фильмах о Борне заставлял нестись за героем через вокзалы и крыши. В «Восставшем» Пол Ульвик Роксет отправляется в XIV век и порой даже преуспевает: крестьяне — прекрасная цель для живой камеры, особенно если через минуту кому-то отрубят голову. Но оператор продолжает паниковать, даже когда остальные берут паузу. К середине фильма кажется, что Гринграсс подозревает каждого персонажа в подготовке теракта. Почерк, когда-то изменивший американский боевик, за двадцать лет стал настолько узнаваемой системой знаков, что иногда мешает тому эффекту непосредственности, ради которого был придуман.
Гринграсс не пытается сделать из восстания благородную экскурсию по учебнику. Люди кричат друг на друга, толпа не понимает, чего хочет, а мирные требования за несколько дней сменяются жаждой крови. 💥 Режиссёр убедительно показывает революцию как физическое состояние, но зачем-то допускает вольности в трактовке финальной стадии. В реальности восстание Уота Тайлера завершилось не столь кроваво и имело куда более серьёзные последствия и для короны, и для крестьянства. Тем нелепее выглядит концовка фильма, провозглашающая популистский лозунг «без королей» и жаждущая, чтобы зритель увидел в XIV веке собственную новостную ленту: пандемию, богатеющих богачей, обедневших бедняков, дорогую войну и недоверие к институтам. Сходство действительно есть. Но история становится интереснее не тогда, когда прошлое полностью похоже на настоящее, а когда выясняется, насколько другим путём люди могли прийти к знакомой ярости.
В итоге получилось крайне противоречивое кино: слишком живое, чтобы быть скучным учебником, и слишком схематичное, чтобы стать большой исторической драмой. 👑 Гринграсс умеет собрать пять тысяч человек перед камерой и заставить поверить, что через минуту они снесут Лондон. Значительно труднее ему объяснить, кто эти пять тысяч, кроме «народа». Возможно, в этом парадоксе и таится самая точная мысль картины — пусть не совсем та, которую режиссёр пытался сформулировать: любая власть предпочитает видеть перед собой массу, и любое кино о революции рискует сделать то же самое. Не так ли?
