В российский прокат выходит «Восставший» Пола Гринграсса — драма, вольная в интерпретации, но въедливо точная в деталях. XIV век здесь пахнет не пылью архивов, а потом, кровью и мокрой землей. 🎬
Мертвая земля и живой гнев
Англия начала 1380-х — не декорация, а диагноз. Черная смерть выкосила огромную часть населения. 💀 Война с Францией никак не закончится. Казна пустеет, а зажиточные купцы и духовенство пополнять ее отказываются. Государственные деятели, разумеется, находят выход — реформируют налоговую систему и облагают оставшихся в живых работников полей дополнительными сборами. В трехкратном размере. Энтузиазм, как говорится, бьет ключом.
Безымянный Пахарь в исполнении Эндрю Гарфилда теряет во время эпидемии жену и детей. Он пытается взрастить урожай на земле, которая мертва ровно настолько же, насколько мертвы его надежды на лучшую жизнь. 🌾 А потом приезжают представители короны. За очередным налогом. И в очередной раз переходят черту. И вот тут Пахарь берется за серп. Всего несколько дней — и на борьбу с произволом поднимаются жители всех окрестных деревень юга Англии. Вдохновленные парнем без роду и имени.
Олигархи, deplorables и никакие не короли
Гринграсс загорелся этой историей еще во время пандемии COVID-19. И, кажется, не без удовольствия срифмовал хронику средневекового бунта с тем, что творилось вокруг. Общество отходило от эпидемии. Стоимость жизни росла. Где-то далеко шумела война. ⚔️ А группа чрезвычайно богатых людей вкрадчиво разъясняла остальным необходимость затянуть пояса. Ну как тут не провести параллель? 🤔
Режиссер, впрочем, не полагается на проницательность зрителя. Он любезно расставляет в сценарии теги: «олигархи», deplorables — отсылка к фразе, сказанной Хиллари Клинтон в отношении сторонников Дональда Трампа во время президентской кампании 2016 года, — и no kings. XIV век сталкивается с веком XXI с элегантностью налогового инспектора, вышибающего дверь.
Пахарь-плакат и очень живые короли
Любопытная деталь: самая первая версия сценария носила название The Hood, а главную роль должен был исполнить Бенедикт Камбербэтч. Отсюда, видимо, растут ноги у неожиданного маркетингового хода. За несколько недель до премьеры создатели объявили фильм «историей, ставшей предтечей легенд о Робин Гуде». Затея сыграла с дельцами злую шутку — «разворот на каблуках» зрители не оценили. Да и сам персонаж Гарфилда родился вовсе не из баллад о Робине из Локсли, образ которого возник еще в XIII веке, задолго до восстания Уота Тайлера. 📜 Он вышел из поэмы современника бунтовщиков Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-пахаре».
Гринграсс, начинавший творческий путь в документалистике, сознательно не стал делать главным героем предводителя восстания. Он придумал человека без имени, олицетворяющего тысячи крестьян, не попавших в хроники. В теории — красиво. На уровне драматургии — куда хуже. Пахарь потерял семью, оказался унижен системой, поэтому страдает и злится. Люди идут за ним, ведь он первым решился сказать «нет». Гарфилд способен заполнить паузы там, где сценарий безмолвствует. Но персонаж все равно остается скорее плакатом. Пусть и хорошего качества.
И вот ирония: реальные исторические фигуры вокруг главного героя заметно живее. Джейми Белл превращает Джона Болла в революционного проповедника, в голове которого уживаются Евангелие и классовая борьба. Космо Джарвис дает Уоту Тайлеру тяжесть человека, понимающего практическую сторону восстания значительно лучше окружающих. А особенно хорош Вуди Норман в роли 14-летнего Ричарда II — короля-зумера с выдающимся набором маний и фобий, действительно уверовавшего в то, что его власть исходит непосредственно от Бога.
Камера, которая никому не верит
Отдельный разговор — фирменная трясущаяся камера Гринграсса. Режиссер всегда снимал историю так, будто оператор случайно оказался внутри нее и теперь пытается не получить по голове. 🎥 В «Кровавом воскресенье» этот метод превращал реконструкцию трагедии в почти документальный репортаж. В «Потерянном рейсе» — запирал зрителя вместе с людьми внутри катастрофы. В фильмах о Борне — заставлял нестись за героем через вокзалы, крыши и переулки.
В «Восставшем» Пол Ульвик Роксет отправляется в XIV век и порой даже преуспевает. Крестьяне — прекрасная цель для живой камеры. Особенно если через несколько минут кому-нибудь собираются отрубить голову. Но оператор продолжает паниковать, даже когда остальные берут паузу. К середине фильма возникает стойкое ощущение: Гринграсс подозревает каждого персонажа в подготовке террористического акта. Почерк, когда-то изменивший американский боевик, за двадцать лет успел превратиться в настолько узнаваемую систему знаков, что иногда мешает именно тому эффекту непосредственности, ради которого был придуман.
Финал, который спорит с историей
Гринграсс не пытается делать из восстания благородную экскурсию по учебнику. Люди кричат друг на друга. Толпа не понимает до конца, чего хочет. Мирные требования за несколько дней сменяются жаждой крови. Революция здесь — не идея, а физическое состояние. И это убедительно.
А вот в трактовке финальной стадии режиссер допускает вольности. В реальности восстание Уота Тайлера завершилось не столь кроваво и имело куда более серьезные последствия — и для короны, и для крестьянства. Тем нелепее становится концовка фильма, провозглашающая популистский лозунг «без королей» и отчаянно жаждущая, чтобы зрители увидели в XIV веке собственную новостную ленту: пандемию, богатеющих богачей, обедневших бедняков, дорогую войну и недоверие к институтам. Сходство действительно есть. Только история становится интереснее не тогда, когда прошлое оказывается полностью похожим на настоящее. А когда выясняется, насколько другим путем люди могли прийти к знакомой ярости.
В результате получилось крайне противоречивое кино. Слишком живое, чтобы быть скучным учебником. И слишком схематичное, чтобы стать большой исторической драмой. Гринграсс умеет собрать пять тысяч человек перед камерой и заставить зрителей поверить, что через минуту те действительно снесут Лондон. Значительно труднее ему объяснить, кто эти пять тысяч человек, кроме «народа». 😏
Возможно, в парадоксе и таится самая точная мысль картины. Пусть не совсем та, которую режиссер пытался сформулировать. Любая власть предпочитает видеть перед собой массу. И любое кино о революции рискует сделать то же самое.
