В российский прокат выходит «Восставший» Пола Гринграсса. Это историческая драма о крестьянском восстании Уота Тайлера 1381 года. Точная в деталях, но вольная в интерпретации. 🎬 Разбираемся, как режиссёр «Кровавого воскресенья» помещает зрителя в центр недовольной толпы и при чём тут пандемия COVID-19.
Скверный период для английских крестьян
Английские крестьяне в начале 1380-х переживают очень плохие времена. 😕 Чёрная смерть выкосила огромную часть населения. Война с Францией не заканчивается. Казна пустеет. Зажиточные купцы и духовенство отказываются её пополнять. Поэтому государственные деятели решают реформировать налоговую систему — оставшихся в живых работников полей облагают дополнительными сборами, причём в трёхкратном размере. Безымянный Пахарь (Эндрю Гарфилд), потерявший во время эпидемии жену и детей, пытается вырастить урожай на земле, которая так же мертва, как и его надежды на лучшую жизнь. И когда представители короны приезжают собирать очередной налог и в очередной раз переходят черту, Пахарь берётся за серп. ⚔️ Всего через несколько дней, вдохновлённые действиями парня без роду и имени, на борьбу с произволом встают жители всех окрестных деревень юга Англии.
Гринграсс и параллели с COVID-19
Пол Гринграсс заинтересовался историей восстания 1381 года ещё во время пандемии COVID-19. 🤔 События той эпохи режиссёр не без удовольствия срифмовал с хроникой средневекового крестьянского бунта. Общество тоже отходило от эпидемии. Стоимость жизни выросла. Где-то далеко шумела война. А группа чрезвычайно богатых людей вкрадчиво разъясняла остальным необходимость затянуть пояса. Даже если зрители не заметят параллелей, Гринграсс любезно расставил в сценарии теги «олигархи», deplorables (отсылка к фразе Хиллари Клинтон о сторонниках Дональда Трампа во время кампании 2016 года) и no kings. XIV век встречается с XXI веком с элегантностью налогового инспектора, вышибающего дверь.
От The Hood до Робин Гуда: маркетинговые игры
Самая первая версия сценария носила название The Hood. 📜 Главную роль должен был исполнить Бенедикт Камбербэтч. Отсюда растут ноги у неожиданного маркетингового хода «Восставшего»: за несколько недель до премьеры создатели объявили фильм «историей, ставшей предтечей легенд о Робин Гуде». Желание связать не самую понятную массовому зрителю историческую драму с хорошо знакомым брендом сыграло с дельцами злую шутку — «разворот на каблуках» зрители не оценили. При этом сам персонаж Гарфилда родился вовсе не из баллад о Робине из Локсли (образ которого возник ещё в XIII веке, задолго до восстания Уота Тайлера), а из поэмы современника бунтовщиков Уильяма Ленгленда «Видение о Петре-пахаре».
Герой без имени и живые исторические фигуры
Гринграсс, начинавший творческий путь в документалистике, сознательно не стал делать главным героем предводителя восстания. 😮 Вместо этого он придумал человека без имени, олицетворяющего тысячи крестьян, не попавших в хроники. Вышло красиво в теории, но куда хуже на уровне драматургии. Пахарь потерял семью, оказался унижен системой, поэтому страдает и злится. Люди идут за ним, ведь он первым решился сказать «нет». Гарфилд способен заполнить паузы там, где сценарий безмолвствует, но персонаж всё равно остаётся скорее плакатом, пусть и хорошего качества. Ирония в том, что реальные исторические фигуры вокруг главного героя заметно живее. Джейми Белл превращает Джона Болла в революционного проповедника, в голове которого уживаются Евангелие и классовая борьба. Космо Джарвис даёт Уоту Тайлеру тяжесть человека, понимающего практическую сторону восстания значительно лучше окружающих. Особенно хорош Вуди Норман в роли 14-летнего Ричарда II — короля-зумера с выдающимся набором маний и фобий, действительно уверовавшего в то, что его власть исходит непосредственно от Бога. 👑
Трясущаяся камера: фирменный почерк или помеха?
Другой заметный минус — фирменная трясущаяся камера Гринграсса. 💥 Режиссёр всегда снимал историю так, будто оператор случайно оказался внутри неё и теперь пытается не получить по голове. В «Кровавом воскресенье» метод превращал реконструкцию трагедии в почти документальный репортаж. В «Потерянном рейсе» — запирал зрителя вместе с людьми внутри катастрофы. А в фильмах о Борне заставлял нестись за героем через вокзалы, крыши и переулки. В «Восставшем» Пол Ульвик Роксет отправляется в XIV век и порой даже преуспевает: крестьяне — прекрасная цель для живой камеры, особенно если через несколько минут кому-нибудь собираются отрубить голову. Но оператор продолжает паниковать, даже когда остальные берут паузу. К середине фильма возникает ощущение, что Гринграсс подозревает каждого персонажа в подготовке террористического акта. Почерк, когда-то изменивший американский боевик, за двадцать лет успел превратиться в настолько узнаваемую систему знаков, что иногда мешает именно тому эффекту непосредственности, ради которого был придуман.
Революция, финал и противоречивый итог
Гринграсс не пытается делать из восстания благородную экскурсию по учебнику истории. 🗣️ Люди кричат друг на друга. Толпа не понимает до конца, чего хочет. А мирные требования за несколько дней сменяются жаждой крови. Режиссёр убедительно показывает революцию как физическое состояние, но зачем-то допускает вольности в трактовке её финальной стадии. В реальности восстание Уота Тайлера завершилось не столь кроваво и имело куда более серьёзные последствия как для короны, так и для крестьянства. Тем нелепее становится концовка фильма, провозглашающая популистский лозунг «без королей» и жаждущая, чтобы зрители увидели в XIV веке собственную новостную ленту: пандемию, богатеющих богачей, обедневших бедняков, дорогую войну и недоверие к институтам. Сходство действительно есть. Но история становится интереснее не тогда, когда прошлое оказывается полностью похожим на настоящее, а когда выясняется, насколько другим путём люди могли прийти к знакомой ярости. 🤯 В результате получилось крайне противоречивое кино: слишком живое, чтобы быть скучным учебником, и слишком схематичное, чтобы стать большой исторической драмой. Гринграсс умеет собрать пять тысяч человек перед камерой и заставить зрителей поверить, что через минуту те действительно снесут Лондон. Значительно труднее ему объяснить, кто эти пять тысяч человек, кроме «народа». Возможно, в парадоксе и таится самая точная мысль картины — пусть не совсем та, которую режиссёр пытался сформулировать: любая власть предпочитает видеть перед собой массу, и любое кино о революции рискует сделать то же самое.
