Кристофер Нолан – тот еще шутник. После «Оппенгеймера», где он заставил мир следить за трехчасовыми разговорами ученых, он решил взяться за Гомера. И снял… хоррор. Да-да, тот самый Нолан, мастер хай-концептов и запутанных структур, вдруг выдает пеплум с циклопами, свиньями и посттравматическим синдромом. Неожиданно? Абсолютно. Но обо всем по порядку.
Сюжет: десять лет туда, десять лет обратно
Царь Итаки Одиссей (Мэтт Деймон) десять лет осаждал Трою под началом Агамемнона (Бенни Сэфди). Война закончилась, конечно, не грубой силой, а хитростью – тем самым деревянным конем, который доверчивые троянцы сами втащили в город, а внутри сидели ахейские воины. Можно выдохнуть? Нет. Обратный путь затянулся еще на десять лет. Посейдон, обиженный и злой, гоняет корабли по морям, и в итоге Одиссей попадает на остров к Калипсо (Шарлиз Терон). Именно здесь он и начинает вспоминать ужасы бойни. А дома-то что? Дома верная Пенелопа (Энн Хэтэуэй) осаждена женихами, главный из которых – Антиной (Роберт Паттинсон). Сын Телемах (Том Холланд) не верит в гибель отца и пытается разузнать хоть что-то о его судьбе. Классика, ничего не скажешь. Только вот у Нолана эта классика звучит совсем не как героический эпос.
Нолан и Гомер: нарративные фокусы
Если подумать, британский режиссер и древний аэд (если он вообще существовал) – родственные души. Оба обожают нелинейность. Гомер, например, начинает «Одиссею» с середины, а самого царя Итаки вообще подключает только в пятой песне. И что? И все! Одиссей сам рассказывает о своих странствиях – прием «рассказа внутри рассказа». Нолан, понятное дело, не удержался. Он гоняет зрителя по событиям, переключаясь между Итакой, островом Калипсо, Троей и морскими путешествиями. Структура гомеровского эпоса вообще феноменальна – она превосходит любые монтажные возможности кино. Нолан, который в «Дюнкерке» жонглировал днями, часами и минутами, в «Начале» уровнями сна, а в «Интерстелларе» пространствами, просто не мог пройти мимо такого материала. И вот результат: фильм-флешбэк, фильм-рекурсия.
Эпос как хоррор
Главный сюрприз «Одиссеи» – жанр. Это полнометражный хоррор с первобытной яростью и тошнотворными метаморфозами. Куда там бравому фольклорному герою! Одиссей здесь не находчивый воин, а измученный человек, бредущий по дикой местности, где каждый встречает тебя не с распростертыми объятиями, а с желанием сожрать или превратить в животное. Циклоп Полифем, между прочим, создан без CGI, в натуральную величину. Это самое жуткое порождение вселенной Нолана. Аниматроника – вот где она, магия кино! И тут же Саманта Мортон в роли Цирцеи, которая превращает солдат в свиней. Боди-хоррор, да и только. Нолан, оказывается, еще со времен первого «Бэтмена» умел снимать кошмары. Зрители, привыкшие к его холодному интеллектуализму, наверняка офигели. И правильно сделали.
Кастинг и бутафория
Но не все выходит гладко. Кастинг – это отдельная песня. Собрать главных героев из бывших и действующих супергероев – решение смелое, но спорное. Джон Бернтал, Роберт Паттинсон, Энн Хэтэуэй, Том Холланд – все они, безусловно, талантливы, но аутентичность древнегреческой трагедии от этого немного страдает. Куда радикальнее было бы взять малоизвестных артистов. Но нет, Нолан привык к звездам. Вопросы есть и к темпоритму. Некоторые батальные эпизоды, вроде встречи с великанами-лестригонами, попросту не работают. А взятие Трои могло бы быть подинамичнее. Плюс бутафория. Кое-где видно, что шлемы и плащи выглядят как пластик – но в этом есть даже обаяние старых пеплумов вроде «Спартака» или «Бен Гура». А еще, простите, почему солнечное Средиземноморье у Нолана выглядит как хмурая Скандинавия? Все эти оранжево-сине-серые фильтры – ну сколько можно!
Посттравматическая дилогия
Однако за этим всем скрывается главный концепт. Нолан не про свет и радость античной цивилизации, как у Жуковского в переводе поэмы. Он находит в этих скитаниях то, о чем Гомер, возможно, предпочел умолчать: кошмар не заканчивается с падением Трои. Одиссея преследует не богиня Афина, а бремя вины. Завоеватели, с которыми он плыл на кораблях, не герои, а варвары, несущие век тьмы. И Афина, которую играет Зендая, – вовсе не богиня, а фантом сознания, психическая проекция. Вот это поворот! Греческий мир, по мнению историков, был антипсихологичен, он не знал индивидуальных глубин. А Нолан создает обитаемый мир из психологических проекций героя. Хитрость Одиссея – теперь не достоинство, а проклятие. Та самая стратагема с троянским конем спустя три тысячи лет превращается в атомную бомбу Оппенгеймера. Свобода воли страшнее кары богов. Вот так и рождается посттравматическая дилогия: «Оппенгеймер» и «Одиссея» – два фильма о творце и последствиях его творения.
Что в итоге? Эпично ли? Нолан, кажется, намеренно рвет с этим штампом. Он психологизирует эпос, вычищая из него божественное и идеальное. Герои Гомера, по Ортеге-и-Гассету, – «представители исчезнувшей фауны». У Нолана они – носители посттравматического синдрома. Одиссей искал дорогу домой, но было уже поздно – цивилизация потеряла свой путь. И это, пожалуй, самая жуткая мысль фильма. 😬
Хотите ли вы увидеть героя, который не вернулся, а приполз? Мэтт Деймон в роли Одиссея – это не бравый царь, а человек, который тащит на себе груз войны. 🎭 Нолан в очередной раз доказывает: даже самый далекий от современности сюжет может быть разговором о сегодняшнем дне. А что до недостатков? Ну, идеального кино не бывает. Но за попытку переизобрести эпос – респект. 👏
